asdfsdfsdf
asdfsddffsdf
asgdfsdfsdf
asdffsdfsdf
assdfsdfsdf
asdgfsdfsdf
asdfsdfsrdf
asdfsdbfsdf
asd4fsdfsdf
Игорь Колосов — студент 4 курса Екатеринбургского государственного театрального института, отделение “Драматургия”. Первая пьеса “Воздушный шар на крайний случай” была опубликована в сборнике “Книга судеб”. Сцена 1 Небольшая двухкомнатная квартира. Из первой комнаты видна часть прихожей и кухни, дверь во вторую комнату закрыта. В первой комнате сильный беспорядок. На детском деревянном стульчике у окна сидит Павлик. Стульчик очень расшатан. Павлик раскачивается на стульчике влево, вправо. У Павлика очень большая голова, на лбу свежая ссадина, еще сочащаяся сукровицей. ФАИНА НИКОЛАЕВНА. На пять минут только ушла, а она залезла, миску сверху сковырнула и сожрала весь почти. Такой хороший фарш был, с луком, с печенкой. Поела пирожков. А она котят кормит. Сейчас рычать на них стала: молока нету, а они большие уже, за титьки ее кусают... Пашка-то твой тоже, наверно, кусал, а? Когда зубы резались, а? (Смеется.) Кусал... (Смеется.) Дохловат он чего-то у тебя, вся сила в бошку ушла. А я тебе так скажу: все болезни от желудка. Кушать надо хорошо. Вот свинина — не по цене вкусная еда. Если кушать свинину, — всегда будешь здоровый. Еще хорошо, если освещенное все. В церковь надо почаще ходить. Кровь Господню вкушать, тело Господне, а на Пасху еще и яйца. На крещение за святой водой ходила — две канистры принесла. Сама видела: батюшка крест в цистерну макал. Выпьешь полстакана — и такая благодать по кишечнику. Принесу тебе тоже святой водички. Пашку своего окропишь... Слушай, а может, ты совсем не кормишь его... Наверно, не кормишь. Если вон он у тебя с кубиком-рубиком сидит. Вертит и вертит, вертит и вертит. Мне мамка просто так кубик-рубик не давала, только когда я жрать хотела. Она беретик блинчиком на головку и гулять, а я с кубиком сижу. И к тебе как не зайду, все макароны лежат. А макароны — это разве еда? Макароны — это для желудка вредно... И для головы. Не ела бы макароны, не родила бы дебила. Да молчи лучше. Если дебил, чего уж тут сделаешь. Нормальный бы ребенок сейчас бы бегал, прыгал. Ты бы уже всю глотку бы содрала. (Павлику.) Ну-ка брось! Чего сидишь, глаза выпучил? Брось! Павлик начинает долбить кубик о стену. Фаина Николаевна отбирает головоломку. Дай сюда! Павлик слезает со стульчика, бежит к дивану, но падает и звонко стукается головой об пол, вскакивает, с разбегу прыгает на диван. В диване он проковыривает дырку, лезет в нее двумя руками и начинает рвать поролон. Поролон поддается плохо, но Павлик очень старается. Ты гляди, шустрый какой! Смотри, Тоська, смотри, диван ломает!.. Ох, не нравишься чего-то ты мне сегодня, Тоська. Какая-то ты сегодня... Слушай, может, тебе сыру принести? У меня сырков плавленых... Я зачем-то много взяла, как бы не стухло. Будете бутерброды делать, бутики. Мамка у меня так говорила. До самого конца, пизда старая, говорила: “Фаечка, сделай мне бутики”. Хорошо кушала и не своей смертью померла, косточкой от селедки подавилась. Ну, так что, возьмешь сыр? А не дам я тебе сыру. Лучше сама сгною. Я ведь знаю. Придет твой мужик и все сожрет. Лучше выкину. Гоподи, терпеть не могу этого кабана. Я про него всю правду знаю. Он недавно стучится ко мне и говорит: “Пусти, хозяйка, ручки помыть”. Я пустила, знаю же, твой ведь. Он, значит, ручки помыл и говорит: “А чего это ты, хозяйка, чай, что ли, пьешь?” Я мол, да мол, пью мол, садись. Сухариков еще ему вытащила как путевому, а он попил и говорит: “Хорошо бы, — говорит, — сгущенки к сухарикам, у меня, —говорит, — сгущенка дома есть”. Ну ведь ясно же, на что намекает. Прямо, считай, говорит — твои сухари, моя сгущенка. Корми такую скотину... Бедная ты все-таки девка. Ребенок дебил, этот еще прицепился... Да ты по натуре засранка, к тебе вся грязь липнет. Посмотри, какой у тебя пол грязный. Вот взяла бы да помыла. ТОСЯ. Чем я его помою? ФАИНА НИКОЛАЕВНА. Руками, деточка. ТОСЯ. Вода кончилась, руки отпали. ФАИНА НИКОЛАЕВНА. Не дерзи, деточка. Ты сама-то поняла, что сказала? Где дедушко ваш лучше скажи? Столько я его уже не видела. Раньше он во двор часто выходил промяться, значит, воздухом подышать. Там он у тебя? Фаина Николаевна идет к двери во вторую комнату. Павел Семеныч, выходи. Тося встает у Фаины Николаевны на дороге и держит дверь за ручку. Чего это? ТОСЯ. Нечего там делать. ФАИНА НИКОЛАЕВНА. А чего? Уж не болеет ли? ТОСЯ. Канцер у него. Я сама к врачу ездила. Может, говорю, на операцию лечь, а он мне: “Пусть дома доживает”. ФАИНА НИКОЛАЕВНА. Ой да, канцер, шманцер, лишь бы со здоровьем все в порядке было. Звонит телефон. ТОСЯ (поднимает трубку). Да. ГОЛОС ИЗ ТРУБКИ. Чего “да”!... Тося бросает трубку обратно. Телефон звонит снова. ТОСЯ. Я слушаю. ГОЛОС ИЗ ТРУБКИ. Пошла на х..! Гудки. Тося кладет трубку. ФАИНА НИКОЛАЕВНА. Товарищ твой? ТОСЯ. Тихо! ФАИНА НИКОЛАЕВНА Чего? ТОСЯ. Тихо! Звонит телефон. Тося берет трубку, молчит. Трубка тоже некоторое время молчит. ГОЛОС ИЗ ТРУБКИ. Отдай мне мой паспорт! Я все равно возьму его у тебя! Я приду и заберу его! ТОСЯ. Кто это? ГОЛОС ИЗ ТРУБКИ. Ты отдашь мне мой паспорт! Я помню! Он у тебя! Там! ТОСЯ. Кто это?! ГОЛОС ИЗ ТРУБКИ. Там! Там! На полочке он лежит, слева! Я помню! Я все помню! Ты отдашь мне мой паспорт! Ты отдашь мой паспорт! Это мой паспорт! Ты отдашь мне мой паспорт! ТОСЯ. Кто это? Ты достал меня уже! У меня нет твоего паспорта! Нету! Нету! Нету! (Кладет трубку, плачет.) ФАИНА НИКОЛАЕВНА. О, книжку читаешь. Фаина Николаевна берет книгу со стола. Гляди, какая ты, Есенин “Черный человек”. А у нас семья тоже культурная. Папа с самим Солженицыным под одними нарами сидел. Да что-то я все не про то. Квартирку продавать не надумала? Что-то думаю квартирку дочке купить. Звукоизоляция, правда, плохая. Вчера наверху пьянка была. И вот прямо над кроватью над моей лег кто-то и ногами дрыгает. Дрыгает и дрыгает. Всю ночь лежала слушала. Вот, думаю, надо ли мне это все. И так решила. Куплю дочке квартиру и заживу вольной капитаншей. Я не старая еще. Гляди, Карлсончик какой. Мне рано цацки в ящик складывать. Займусь самообразованием, по музеям там буду ходить. На компьютере научусь, работу тоже найду на компьютере. А самое-то главное... потрачусь, наконец, на себя по-крупному. Куплю электрическую кофемолку. Чтобы все на кнопочках и радио, чтобы встроенное и часы с будильником. Чтобы не кофемолка, а рай земной... А ты думай, думай, жизнь у тебя говно, дурака этого тоже девать надо куда-то. Продашь квартиру, деньги будут немножко. И брось ты своего паршивого мужика. Слышишь, брось. Я добра тебе желаю. Ох, ладно, пора мне, а то сынок мой обещал приехать, внучку привезти. Настюшей ее звать. До чего девка красивая, ну глаз просто не оторвать! Яблоко — не девка. Деньги у родителей есть, вот и ребенок нормальный... Открывается дверь второй комнаты. Выходит Семеныч. Здравствуй, Павел Семеныч. СЕМЕНЫЧ. Здравствуй, Фая, здравствуй. Я лежу и думаю: ты или не ты. Точно, гляжу, ты. Давно чего-то ты не заходишь. Верно, все в делах. ФАИНА НИКОЛАЕВНА. В делах все, Павел Семеныч. СЕМЕНЫЧ. Вот я с тобой о деле и переговорю. Ты прошлый раз удрала, а мне тебя надо было. Сядь сейчас тихонько и поговорим. Вот хочу тебе сказать, спать я стал плохо. Вот сегодня еще ничего спал, а вчера вот плохо. Чего-то у меня все зудит, и спать я не могу. Вот здесь зудит, под ребром. Это, я тебе скажу, потому происходит, что радиоактивные материалы у нас под окошками возят. Уж ты мне поверь. У меня всегда от радиации зуд. Если радиация слабая, то у меня хребтик чешется, а если сильная, то вот ребрышко. Так что меры надо принять. Расскажу тебе, как это такая способность у меня появилась. Был я специалистом по строительству дорожных покрытий. С военной частью ездили по всем сосискам сраным ближнего зарубежья. И вот загнали нас однажды куда-то под Улан-Батор, и дали задание приготовить трассу Улан-Батор—Енисейск к празднику всех трудящихся, и намекнули еще, что трассу будут инспектировать лично товарищ Косыгин с супругой. А у нас каток поломался, сронили его где-то на переезде, и ремонта на неделю. В общем, проще новый найти. Ну откуда в Монголии каток? А тут возвращается как-то с блядок один мужик и говорит, что, мол, тут недалеко своими глазами каток видел. Ну откуда в Монголии каток, привиделось человеку. Ну так, на всякий случай, спросили у монголов, а монголы говорят, есть каток. Погнали мы в райцентр. “Где каток?”—“Там вон видел”. Пришли, поглядели. То ли смеяться, то ли плакать. Музей мостостроения имени товарища Щорса. Каток паровой, ему в шестьдесят девятом сто лет исполнится. Еле завели. Только топку переделали на соляру. И ничего, пошел. За один день метров сто трассы положили, а на следующий день котел как ебанет. И мне вот сюда под ребро осколок. Вот такой вот, с командирские часы. А коленвал от того катка пролетел пять километров и осквернил памятник вождю мирового пролетариата. Так удачно воткнулся, что Владимир Ильич дорогу не только рукой стал показывать. Хотели нас за это на сто первый километр отправить, но передумали, а потом и медальки дали за служебное рвение. А у меня с тех пор ребрышко стало почесываться. Почесывание же в точности совпадало с графиком испытаний на Семипалатинском ядерном полигоне. Так что могу дать твердое слово коммунистического труженика, что возят у нас под окошками радиацию. Всенепременно об этом надо в газетку написать. Поставить в известность всю общественность. Располагаю также сведениями о методике перевозки. Перед проведением операции личному составу выдают мягкие тапки для бесшумного продвижения. Всенепременно надо в газетку написать. Уж ты озаботься, деточка. Ты девочка культурная, из культурной семьи. ФАИНА НИКОЛАЕВНА. Нет, Павел Семенович. Нельзя такое в газетку писать. Опасно, Павел Семенович. Тут ведь сразу разведка заинтересуется. Мало ли, вдруг вы таким манером родину продать хотите. Ореликов сюда подтянут с автоматами. И все, поминай как звали. СЕМЕНЫЧ. Пашку бы только не тронули. А так-то я готов за других пострадать. Жизнь за людей... ФАИНА НИКОЛАЕВНА. Мне уж пора, пойду. До свиданья, Павел Семенович. Засиделась я у вас. СЕМЕНЫЧ. Ты уж не забудь о нашем деле. ФАИНА НИКОЛАЕВНА. Не забуду, Павел Семенович. СЕМЕНЫЧ. А статью я уже набросал немножко, ты забери... (громко) Потом тогда забери... Фаина Николаевна уходит, хлопает дверью. Вот. Так вот с ней и надо. ТОСЯ. Она уже все равно уходить собиралась, жестковато ты ее. СЕМЕНЫЧ. Что, жалко ее, что ли? С ней всегда так, как с помоечной собакой — пока не пнешь, не пожалеешь. А уходить она не собиралась. Она бы тебя мурыжила еще часа два, не меньше. У нее в молодости кличка была — Фаеба. Она если за кого возьмется, то все, сливай воду. Ты ее подальше от себя держи. А то что-то ей от тебя надо. На неделе уже второй раз заходит. Я ее в молодости хорошо знал — просто так ничего не делает. Она, было время, меня даже соблазнить пыталась. А я не поддался. (Смеется.) Чего лыбишься? Мне уже укол пора ставить. Где ампулы утренние? Тебе сегодня в аптеку идти. Чего у тебя все перевернуто, ампулы потеряла? Ищи. ТОСЯ. Ищу, ищу, ищу. СЕМЕНЫЧ. Шприцов почти нету. Ставь одним и тем же. Тося переворачивает мусорное ведро, разгребает мусор. Ты что делаешь? ТОСЯ. Смотрю, может, выкинула. СЕМЕНЫЧ. Как свинья. На пол зачем все вываливать? Я этот паркет из натурального дуба два года по стройкам пиздил. Ты тут после меня камня на камне не оставишь. Вся в мамку, та тоже головой скорбная была. Ты под диваном посмотри. Пашка, наверно, под диван заныкал. Тося засовывает руку под диван. Вытаскивает за краешек тряпку. С тряпки сыплются ампулы, шприц, носок, открытка, пуговица и еще груда всяких мелких вещей. ТОСЯ. Заныкал, гаденыш. СЕМЕНЫЧ. Ничего... Да куда ты смотришь! Наступишь сейчас! ТОСЯ. Не наступлю. СЕМЕНЫЧ. Подбери. ТОСЯ. Все, все. СЕМЕНЫЧ. Воняет тут как. Это от Файки. Всю жизнь от нее чем-то прет. В семнадцать лет и то воняла... Воды мне принеси потом. Ну все, пошли. Семеныч возвращается во вторую комнату. Звонит телефон. Тося выдергивает провод из розетки, тоже уходит. Павлик спит. Сон Павлика За окном ярко светит солнце. В небе порхают птички и десяток бэтмэнов. Один здоровенный бэтмэн орлом садится на подоконник. Возраста бэтмэн уже изрядного — шерсть на груди протерлась, и торчат ребра. У бэтмэна в лапах волынка. Бэтмэн в волынку дует, еще он ее давит, и еще он ее тискает, но играть не пробует. Волынка повизгивает и постанывает очень громко. Вот от стайки бэтмэнов один отделился и подлетел к бэтмэну, что сидит на подоконнике. Подлетевший бэтмэн маленький и пухленький, но он уже почти совсем взрослый: на гладкой черной голове, как раз между ушей, начинают пробиваться первые щетинки. Пухленький бэтмэн садится на подоконник. Худой бэтмэн тут же на подоконнике его покрывает. Сцена 2 Павлик сидит на своем стульчике, ковыряет отверткой кубик Рубика. ТОСЯ. Ты зачем эту рессору принес? Убирай ее отсюда. Мне сейчас даже не подмести нормально. КОЛЯ. Отженись от меня, Каштанка. ТОСЯ. А чего такое? КОЛЯ. Да сам не знаю. Сон мне сегодня чудной приснился. Будто иду по переходу подземному, а мне навстречу дед мой идет. Идет, папироску мочалит. Ко мне подходит и огонька спрашивает. Я ему весь коробок отдал. Он одну спичку взял, аккуратненько закурил и исчез, в воздухе растворился. Что-то это значит. Дед жив был, тоже бы так сказал: что-то это значит. ТОСЯ. Не знаю. Мне все больше собаки снятся. Знаешь, часто такая собака снится. Белая, худая. И как будто собака говорит: “Сейчас пойдет снег”. И на самом деле идет снег. КОЛЯ. Я и не выспался еще. Всю ночь соседи гужбанили. ТОСЯ. Так ляг поспи. Я сейчас колбасы порежу. Поешь и спи. Сейчас. Тося приносит с кухни палку колбасы, нарезает ее. КОЛЯ. А что это у тебя за книжка лежит? ТОСЯ. Есенин. “Черный человек”. КОЛЯ. Читаешь, что ли? ТОСЯ. Да нет, шкаф вон шатается, хотела подложить. А она по объему не подходит. Ну все, ешь. Павлик вдруг бросает отвертку и кубик и бежит на кухню. Из кухни Павлик прибегает с огромной кастрюлей и бабахает ее об пол. Кастрюля была с супом. Павлик садится на свой стульчик, опять раскачивается и ковыряет кубик Рубика. КОЛЯ. Покормил гостя. И вот всегда так: только расслабишься, сразу какая-нибудь зараза кастрюлей об пол ебанет. Все носки мокрые. Ты хоть затри, что ли. ТОСЯ. Мокрой тряпкой нельзя — пол жирный будет. Где-то у меня штаны старые были. Тося достает из дивана штаны и начинает затирать